одна короткая сессия без преждевременных интерпретаций

Она всегда немного стыдится, как будто на всякий случай. Того, что молчит, говорит невпопад, плачет не вовремя. И стыда своего тоже стыдится, считает, что его много. Она гладит себя, немного раскачивается и в перерывах угощает участников группы сладостями. Она неплохо зарабатывает, живёт сама и сама себя содержит, это предмет её гордости, но и стыда тоже — ведь нужно было бы с мужчиной, и чтобы — он, а она тут сама.
Ей снятся красочные сны, в которых она сладко и медленно поедает длинные продолговатые пирожные, и, о молчите гусары, испытывает наслаждение. Она рассказывает об этом смущаясь, хихикает и причмокивает. Она точно знает, что это о сексе, мужчинах, о мужчинах в сексе и сексе с мужчинами.
Она знает.

Я наблюдаю за своим телом. Замечаю, как наполняюсь густой и теплой нежностью, как непроизвольно поглаживаю себя кончиками пальцев, как болезненно жаль, что это движение губами, это причмокивание, которым она сопровождает свой рассказ, такое короткое. Я замечаю грусть, желание её погладить и сожаление, что она останавливается. А возбуждения не замечаю, не чувствую. Пытаюсь обнаружить его в теле, группа смеется, свободно ассоциирует на тему орального секса, вот, кажется и возбуждение появляется, а потом я смотрю на неё и ничего кроме нежности, такой щемящей и упругой, такой грудной, тёплой, тягучей, с запахом выпечки и солнечного утра, ничего кроме нежности я не чувствую.

У неё всегда крепко сжаты скулы. Люди, которые работают с телом, знают, что мышечный блок в районе челюсти — это «заблокированная агрессия» — остановленное желание укусить, выругаться, вцепиться. Цивилизация навязывает животному свои правила, общежитие требует сплоченности и умения контролировать свои порывы. Если внимательно посмотреть на людей вокруг, то можно заметить, что все мы носим плотный намордник морали и уголовного кодекса, впечатанный в мышцы и сухожилия нуждой быть вместе.
Она сидит напротив меня, у неё крепко сжаты скулы, грудная клетка и кулаки, а я переполнена нежностью и желанием её погладить. Я прошу её ещё раз рассказать сон, она смущается, рассказывает, причмокивает снова и снова себя останавливает стыдом: нельзя, нельзя. Нежность моя становится болезненной и щемящей, я сопротивляюсь её остановке, я хочу, чтобы она продолжала это делать: причмокивать, складывать губы трубочкой, втягивать внутрь воздух и щеки. Сосать.

Она какое-то время сопротивляется, потом отдаётся этому движению, погружается в него полностью, всем телом. Ей становится страшно и она плачет, как будто ждёт, что сейчас кто-то её накажет, как будто она позволила себе слишком много и слишком ей стало хорошо. Она проверяет меня снова и снова, ищет во мне признаки усталости и злобы, и я снова и снова даю ей разрешение. — Можно, — говорю я ей, — ешь.

В гештальт-терапии агрессия описывается не только, как способность разрушить чужое, причинить вред или напасть, но и как поведение, направленное на заботу о себе, тесно связанное с жизнестойкостью и правом на существование. Возможность открыть окно, когда жарко, попросить соседей не шуметь в три часа ночи, предложить официанту перепроверить счёт, откусить яблоко, съесть столько, сколько хочется, выздороветь — всё это агрессия, и всё это — навыки выживания.

Я не знаю, что произошло в её жизни, да это и не важно. Я только вижу, как расслабляется, «распускается» её тело, разжимаются кулаки и опускаются плечи. Она ложится мне на колени, обнимает и старательно причмокивает губами. Её дыхание выравнивается, мы какое-то время синхронно дышим. Вместе с её напряжением тает моя нежность, следом приходят усталость и удовлетворение, она ровно дышит и откидывается на ковёр, медленно расправляет руки и ноги, потягивается и немного улыбается.
Она сыта.

image

Добавить комментарий

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован.