Контейнер

Ребенок не умеет успокаиваться сам. Даже не так: ребенок не способен успокаиваться сам. До определенного возраста мозг не приспособлен к этой опции: возбужденный маленький человек или разряжается в аффект — плачет, кричит, громко и безудержно хохочет, или гасит свое возбуждение о значимого взрослого.

Читать далее «Контейнер»

Думаю о том, как часто, практически всегда, идея «вторичной выгоды» токсична для клиента. Находясь в темном лесу сознания, на пике боли или в плену у страха клиент ищет помощи — как может, как умеет. Иногда он приходит к психотерапевту, да, за таблеткой. Да, за советом. Да, за облегчением.
А в ответ слышит: вам просто нравится страдать. Или: ваша болезнь позволяет вам контролировать мужа. Или: вас мало хвалили в детстве и теперь жизнь — подмостки, а ваш жанр — драма.
И клиент стыдливо сжимается, начинает оправдываться, пытается свое страдание как-то защитить…
— нет, — говорит терапевт, — вторичная выгода…
— сам дурак, — слышит клиент, — сам дурак…

сексуальность по французски

Человек, у которого не пройден кризис автономии, будет всегда видеть в своём партнере властного и обязующего родителя.
Отношения с таким человеком превращаются в бег с препятствиями, когда любая просьба, любой договор либо увязает в вязком киселе недеяния, либо чреваты внезапными вспышками ярости и гнева, в попытке эту автономию все же заполучить.

 

такой любимый розовый

Она расстраивается, причмокивает полными красивыми губами, оглядывает полотно. Так и эдак поворачивает голову. Ей точно не нравится портрет, который она рисует. Высокий статный мужчина смотрит на класс живописи свысока, его фрак безупречен, губы плотно сжаты. Сын? Муж? Она снова берет кисти и смешивает краску, мазок за мазком накладывает её на холст – лицо мужчины меняет оттенки – серый, розовый, жёлтый.

Она раскатисто и слегка грассируя зовёт мастера, жалуется ему, что вот мол, не выходит подобрать цвет лица, совсем не получается. Мастер показывает и объясняет, подробно и с примерами, отчего не нужно добавлять в смесь розовый, как преломляются цвета и чем нужно пользоваться, чтобы кожа «дышала». Она кивает, сетует, что «снова сделала всё не так», задумчиво поворачивается к своему холсту и минут тридцать сосредоточенно его меняет.

Затем отходит в сторону, причмокивает полными губами, раскатисто и слегка грассируя кричит через студию. —  Агггкааааадий! У него снова гозовое лицо! – утомлённый Агкадий появляется рядом с её мольбертом, пытается снова что-то объяснить: цветопередача, — говорит он, — не нужно совсем розового.

— Агкадий, хогоший мой, я всё понимаю, — говорит женщина полными красивыми губами, — но я так люблю гозовый!