вызываю огонь на себя

Когда кто-то большой, априори сильный, от которого зависит твоя жизнь оказывается маленьким, непредсказуемым, неустойчивым или слабым, это страшно. Реально страшно. Особенно если тебе всего восемь, хотя и в тринадцать тоже страшно, чего уж там. Ребенок, чьи родители регулярно попадают в переделки: исчезают надолго, болеют сильно, ночуют в отделении милиции, приходят домой битыми или без денег, одежды, без воспоминаний, такой ребенок быстро учится выделять малейшее напряжение в их поведении, малейшее сейчас-что-то-случится и реагировать на упреждение. Он будет пытаться сглаживать, смягчать, отвлекать, компенсировать. Будет добрым и послушным, чтобы лишний раз не беспокоить, успешным, чтобы было чем гордится, сильным — чтобы было на кого опереться.
Читать далее «вызываю огонь на себя»

до нового года осталось не так много, а актуально — до сих пор…

В сказках, ведь оно как? Сначала Принцесса у какого-нибудь нелюдя в за точении. А Принц ее, значит, спасает. Потом Принц от какой хворобы чахнет, а уже, значит, Принцесса ему примочки с живой водой заготавливает. То понос, в общем, то золотуха. Но все чин-чином. Все — по порядку.
А в жизни? В жизни такое редко встречается, чтобы накрывало по очереди. В жизни, обычно, диарея приходит сразу к двум, да еще и туалетной бумаги дома нет. Сидит, значит, Принцесса, ждет спасения, а Принца все нет и нет. Он, болезный, дома лежит — компрессов ждет. На худой конец — чая липового. Ан нет. И встает он, значит, и топает сам за целебной водицей, и чувствует себя одиноким и беспомощным. Самым Никому Не Нужным Принцем на свете.
А Принцесса, чай не дура совсем, все свои дела уже порешала, из заточения выбралась и домой приехала. злая, конечно, что твой упырь. Ибо помощи так и не дождалась, и чувствует себя одинокой. Самой Никому Не Нужной Принцессой на свете.
А всего-то и случилось, что кризисы у них синхронизировались. Или один на двоих — общий.
Так это я к чему?
Пусть у вас в новом году все будет по очереди. Чтобы было кому живой водицы принести, ну или там за туалетной бумагой в магазин сбегать.

Брэдбери

Мой дед говорил, что каждый должен что-то оставить после себя — сына, или книгу, или картину, выстроенный тобой дом, или хотя бы возведенную из кирпича стену, или сшитую тобой пару башмаков, или сад, посаженный твоими руками. Что-то, чего при жизни касались твои пальцы. В чем после смерти найдет прибежище твоя душа. Люди будут смотреть на взращенное тобой дерево или цветок, и в эту минуту ты будешь жив.

 

Snedronningen

Вот казалось бы, все у нее давно решилось. Платье из стали, ум трезвый, расчет холодный. Корона литого металла — несгибаемый символ статуса. Власть, королевство до горизонта, покорность и восхищение кругом.

А что-то тянет внутри, толкает: запрячь сани, рвануть куда-то через полмира, утащить домой мальчишку, чтобы мучился, чтобы искал нужные осколки, чтобы доказал, что любви — нет, а только вечность, и ничего кроме вечности.

Когда-то она была другой, когда-то все другие. Смеялась громко, наверное, ела досыта и то, что нельзя. Любила. Сильно, искренне. Думала, что так будет всегда. А потом что-то случилось, что-то там у них произошло с этим мальчиком — с длинными ресницами его, руками нежными. Наверное он ушёл, а может быть его похитил кто-то, кто появился внезапно, под вечер, и вот уже нет ни ресниц, ни нежности.

Наверное она тогда горевала сильно, истово. Хотела вернуть, в дорогу собиралась. Что там случилось дальше? Может быть остановил её кто-то на пороге: брось сказал, разве он того стоит? Пыль в глаза пустил, ледяную, яркую. Уколол словами в самое сердце. Или не остановил, и она ушла. И путь был долгим, и в пути не помогал никто: смеялись, отбирали ресурсы, держали в заточении, без тепла и сострадания.

А может быть, и так тоже часто бывает, все уже в ней было давно: и зеркало ледяное, которое мир отражает синим, холодным и жестким. И готовность в него мир разглядывать. Мама ей это зеркало подарила, или папа. — Держи, дочь, — сказали, — вот тебе критерии оценки и способы формирования смыслов. Мир — жесток, отношения — тлен, и только Оксфорд и должность в президиуме, дочь. Или, например, Оскар и мировая слава. А может быть, руководство корпорацией и Майбах. И только так, дочь, только так.

И она идет по своему королевству, по квартире в три сотни метров, по бесконечным пляжам калифорнии, лесам танзании. По фьордам и альпам, по рисовым полям и тутовым рощам. А за ее спиной люди сжимаются в тонкий лёд, и холодеют сердцем, стучат зубами. Платье из стали, ум трезвый, корона литого металла. Мальчики стылыми руками осколки её нежности собирают: вдруг похвалит.

И всё у неё давно решилось, только в груди, посреди вечного льда, красной розой живет надежда. Под колпаком — так, чтобы даже она не заметила. Что придёт кто-то, кто не испугается, не замерзнет. Кому вечность не так дорога, как тепло человеческое. Придет, колпак снимет и всё станет иначе.

А и стало бы, да больно это — колпак снимать. Больно и страшно. И королевство большое, покорность, восхищение. А любовь ваша — вещь хрупкая, не то, что власть. Так и живет: кутается в платье из стали, в ледяную улыбку и презрение — в каждой комнате по мальчику, у каждого мальчика задача важная — слово «вечность» собрать, из букв Л. Ю. Б. О. В. Ь.

чучело, которое всегда с тобой

Каждый день. Каждый день в моем присутствии кто-то говорит подобные слова — один человек, два, три. Половина группы. Большая половина группы.

Они могут отличаться по форме, быть мягкими или резкими, могут звучать тонкими женскими голосами, глубокими мужскими, ломающимися, тревожными и хрупкими детскими, но, суть их неизменна: ты не нравишься мне.

Нет, ко мне эти слова не относятся. К сожалению. Всегда и при любых обстоятельствах, они относятся к тому, кто их произносит.
— вот я лох
— господи, какую ерунду я говорю
— это совершенно ненормально
— глупые мысли
— идиотское чувство
— дурацкое тело
… Бесконечный список

Иногда я просто предлагаю помощь. Говорю, давай лучше эту фразу буду произносить я. Ну, в самом деле, мне не сложно. — Вот ты лох, — говорю, — разве можно любить женщину с таким характером. Совершенно идиотское чувство у тебя, все не как у людей.

Иногда я прошу подключится участников группы. Получается забавно, в духе железняковского «Чучело»: «Им было весело, они были все вместе, а она тут одна — загнанная в мышеловку мышь. И они были правы, а она — виноватая!» Но, не в этом же, конечно, дело, не в садистической радости догнать бегущего — группа только повторяет уже сказанное, многократно усиливает ситуацию.

И тогда можно разглядеть внутреннюю нескончаемую травлю — множество вариантов «ты мне не нравишься», которые человек говорит себе сам.

такие мелочи

Часто так бывает. Чаще, чем кажется может быть. Нет, говорит человек. Зачем мне это? Это не решит всех моих проблем, не утешит всю мою боль, не изменит моего прошлого. Не гарантирует. Не обеспечит. Не.
И отказывается. От протянутой руки, чашки кофе, случайной улыбки, пяти рублей, ужина, поцелуя, двух свиданий, нескольких лет вдвоем… От чего-то, что не покроет все расходы и даже, может быть, не останется в памяти.
Один шаг. Одно прикосновение. Одно слово.
Из которых, может быть, могла бы сложиться какая-то неплохая история…

Императив

— давай, двигайся вперёд. Давай, двигайся вперёд. Давай, двигайся вперёд. Давай, двигайся…

Она сидит на полу, маленькая худенькая девочка, тонкий лепесток стали в облегающем трикотаже. Она сжимает зубы и втягивает голову в плечи, на каждый толчок отзывается напряжением — ещё немного, ещё… Ещё.

Читать далее «Императив»